Однажды на футболе в Лужниках,
когда в момент священный перерыва
сограждане спокойно пили пиво
или, пыхтя,
толкались в нужниках,-
я увидал товарища Нерона,-
он нёс в руке,
стараясь быть скромней,
бутылку жигулевского с короной
бумажного стаканчика на ней.
Глаза навыкат,
словно у вола.
Надменный лоб.
Массивность подбородка,
а сильный запах выдавал,
что водка
владыкой Рима принята была.
Нерон,
меня толкнувший невзначай,
был живописен:
морда цвета семги,
и от кальсон лазурные тесёмки
на черных ботах "молодость, прощай".
"Узнали? -
усмехнулся нервно он.-
Обрыдло.
Вечно с шутками суются.
Я тоже гражданин, член профсоюза!"
И шёпотом:
"А всё же я - Нерон".
Тут восклицанья были бы пошлы,
и я сдержал восторг на полувздохе:
"Позвольте,
как вы дожили,
дошли
до нашей замечательной эпохи?"
Нерон ответил,
бутерброд жуя
с полтавской подозрительной колбаской:
"Как римский цезарь,
относился я
к любой еде с понятною опаской.
Патриции заели -
так их мать!
Я по совету хитрого нубийца
по маленькой стал яды принимать,
чтоб отравить меня не смог убийца.
Я принимал по маленькой любовь
и дружбу -
это тоже яд, по сути,
яд кобры,
яд неведомых грибов,
все яды мира -
словом, тутти-фрутти.
И выработал я иммунитет.
Я, как плебейство, стал неотравимым.
Да, Русь уже не та,
и мы не те,
но Рим, товарищ, остаётся Римом.
И, знаете,-
неплох двадцатый век.
Есть хлеб
и даже зрелища...
Порядок!
Московским управлением аптек
внесен я в штат
как дегустатор ядов.
И я -
вот был бы Тацит изумлен -
без жажды буржуазной лжесвободы
в многотиражку "Красный цитрамон"
пишу свои элегии и оды".
"Так вы бессмертны?
Вам и яд - ничто?" -
я закричал,
мысль подводя к итогу.
Но цезарь
москошвейское пальто,
внезапно вздрогнув,
запахнул, как тогу.
Испуганно забился тусклый взгляд:
"Нубиец говорил, что так,
но я-то,
я знаю -
поцелуй ребёнка яд,
поскольку нету в нем ни капли яду".
Нерон встряхнулся:
"Ладно, я попёр.
Игра идет сегодня гладковато.
Блохин,
конечно, да,
но вот Бобёр,
пожалуй, был получше гладиатор".
И, сознавая бренность прочих дел,
Нерон бочком нырнул туда,
где люди,
и стадион,
качнувшись, загудел,
как будто императорская лютня.
